Лингвистические дебаты или государственная проблема?

Недавние заявления посла Германии в Кишинёве Хуберта Книрша о существовании различных представлений об языке и идентичности в Республике Молдова можно было бы списать на незначительный дипломатический инцидент, легко урегулированный путём протокольного уточнения. Тот факт, что этого не произошло, — что заявление вызвало широкие общественные дебаты, что его комментировали историки, политики и представители гражданского общества, — говорит нечто важное о природе молдавского государства: здесь идентичность является не предметом исторического антиквариата, а важнейшей инфраструктурой национальной безопасности.

В «нормальном» государстве споры об этническом или культурном самоопределении граждан обычно остаются в академической среде или, самое большее, в электоральной сфере. В Республике Молдова же они являются полем, на котором играют, на самом деле, за геополитическую принадлежность страны. Это не риторическое преувеличение: то, как гражданин Республики Молдова определяет свою идентичность — румын или «молдаванин» в разном этническом смысле — напрямую влияет на его отношение к европейской интеграции, к отношениям с Румынией и, в конечном счёте, к ревизионистскому проекту Российской Федерации в регионе. Поэтому любое серьёзное обсуждение безопасности Республики Молдова, игнорирующее идентификационный аспект, структурно является неполным.

Эта реальность обязывает к изменению перспективы: политика в области идентичности больше не может рассматриваться как культурная роскошь или второстепенный вопрос, подчинённый экономическим и институциональным реформам, необходимым для европейского пути развития. Её необходимо признать активной составляющей оборонной архитектуры государства — столь же важной, как энергетическая безопасность, информационная устойчивость или институциональный потенциал для противостояния внешнему вмешательству.

Советское наследие: намеренно созданное оружие, а не историческая случайность

Чтобы понять, почему идентичность стала фронтом безопасности, необходимо восстановить память о том, как формировалось разделение между молдавской и румынской идентичностью. Речь идёт не об органической эволюции, подобной региональным различиям, существующим в любой европейской культуре — баварцы, каталонцы, сицилийцы, трансильванцы. Мы говорим о целенаправленном политическом манипулировании, начатом в 1924 году с созданием Молдавской Автономной Советской Социалистической Республики и распространившемся после 1940 года на оккупированную Бессарабию.

Инструменты этого проекта хорошо зафиксированы: другой алфавит, переписанные учебники, сфабрикованная официальная история, депортации, организованный голод и ликвидация элит, способных передавать подлинную коллективную память. Цель заключалась не в защите региональной специфики, а в том, чтобы вырвать население из его национальной матрицы, чтобы любая последующая связь с Румынией казалась искусственной, «импортированной», подозрительной.

Это различие имеет решающее значение для современной государственной политики: если бы отдельная молдавская идентичность была подлинным культурным феноменом, то любое государственное вмешательство было бы нелегитимным — формой обратного проектирования. Но если, как показывает история, она сама является продуктом предшествующего проектирования, то восстановление правильного исторического образования — это не манипуляция, а исправление положения. Молдавское государство не будет «создавать» идентичность; оно будет исправлять искусственно созданную идентичность с помощью инструментов того же типа — образования, институциональной памяти, публичного выступления — но на этот раз поставленных на службу исторической истине, а не её отрицанию.

«Гражданская нация» — переупаковка старого проекта

Последнее десятилетие принесло значительную терминологическую мутацию: старый советский молдовенизм, скомпрометированный очевидной связью с московской пропагандой в речах некоторых политических и гражданских деятелей, был заменён, казалось бы, современным и безобидным понятием «молдавской гражданской нации».

Разграничение, которое должна проводить подобная формулировка, но которого она зачастую не проводит, имеет принципиальное значение. Гражданство Республики Молдова, очевидно, является законной и необходимой реальностью — все граждане государства, независимо от этнической принадлежности, образуют его политическое сообщество, и это никем не оспаривается. Проблема возникает, когда гражданское сообщество, определяемое гражданством и общими учреждениями, незаметно преобразовано в самостоятельную этнокультурную идентичность, намеренно оторванную от румынской принадлежности большинства населения. В тот момент «гражданская нация» перестаёт быть инклюзивной концепцией западного типа и становится, функционально, новой упаковкой для той же цели, которую Москва преследует с 1924 года: разорвать связь между населением к востоку от Прута и румынской нацией.

Поэтому любая ответственная политика идентичности должна сделать чёткое разграничение в законодательстве и публичном дискурсе между двумя планами, которые никогда не следует путать: гражданско-политический план (гражданство, общественные учреждения, правовое государство) и этнокультурный план (язык, история, национальная принадлежность). Преднамеренное смешение этих двух планов — именно тот механизм, посредством которого советский молдовенизм выживает в кажущейся модернизированной форме.

Почему Кремль проявляет к этому интерес: идентичность как геополитический инструмент

Постоянные инвестиции Российской Федерации в продвижение молдавской, отличной от румынской, идентичности не случайны и не связаны с исторической ностальгией. Это холодный геополитический расчёт. Если большинство населения Республики Молдова осознаёт себя как часть румынской нации, то сближение с Румынией и европейская интеграция становятся естественными процессами, которым трудно противостоять политически. Если же, наоборот, граждане убеждены, что образуют отдельную нацию, не имеющую органических связей с Румынией и, следовательно, с Западом, то они становятся политическим ресурсом, который гораздо легче мобилизовать для альтернативного геополитического проекта, ориентированного на Восток.

С этой точки зрения антирумынский молдовенизм функционирует как идеологическая платформа для поддержания «серой зоны» — пространства, которое, хотя и формально ориентировано на Европу, остаётся уязвимым для российского влияния именно потому, что часть его населения не в полной мере осознаёт себя в западном проекте страны. Любая двусмысленность со стороны некоторых западных игроков в отношении идентичности молдаван — будь то неуклюжая дипломатическая формулировка или внутриполитическая позиция — незамедлительно используется российской пропагандой в качестве «доказательства» легитимности отдельной идентичности.

Стратегический вывод очевиден: в Республике Молдова поле идентичности не является нейтральной территорией, на которую государство может предпочесть не вмешиваться. Вакуум, образовавшийся из-за отсутствия последовательной политики в области идентичности, систематически заполняется продвигаемым Москвой альтернативным нарративом. Кажущаяся нейтральность государства в этом отношении на самом деле не является нейтральностью — это форма одностороннего разоружения.

Роль западной дипломатии и пределы политики доброй воли

Часто упускаемый из виду элемент в этом уравнении — ответственность западных партнёров. Дипломаты, аккредитованные в Кишинёве, какими бы благими ни были их намерения, рискуют работать с необработанными статистическими данными, например, с результатами переписи населения, не помещая их в исторический контекст, который бы их объяснял. Чисто социологическое прочтение этнической самоидентификации, оторванное от исторических механизмов, которые её породили, рискует превратить эффект десятилетий пропаганды в аргумент научной легитимности.

Речь идёт не о недобросовестности, а о профессиональной ответственности. Западная дипломатия обязана оперировать исторической и научной реальностью, подтверждённой такими учреждениями, как Румынская академия, Академия наук Молдовы или Конституционный суд Республики Молдова, а не последствиями советской инженерии на тему идентичности. В свою очередь, учреждения Кишинёва и Бухареста обязаны помогать западным партнёрам в понимании сложности этого вопроса не посредством эмоциональных реакций или дипломатических скандалов, а путём институционального диалога, подкреплённого вескими историческими аргументами.

Что конкретно может подразумевать политика идентичности в области национальной безопасности?

Политика идентичности, продуманная как инструмент национальной безопасности, не означает принудительного навязывания определённой идентичности, а создание институциональных условий, в которых историческую правду уже нельзя будет легко исказить. Из приведённого выше анализа логически вытекают несколько направлений:

Историческое образование следует рассматривать как стратегическую инфраструктуру, а не только как культурную учебную программу — учебники по истории и языку, будучи, кстати, именно теми инструментами, посредством которых изначально формировалось разделение идентичностей, могут и должны стать инструментом исправления ситуации.

Государственная коммуникация должна поддерживать чёткое разграничение между гражданством (гражданским, инклюзивным планом для всех) и этнокультурной идентичностью (историческим, реальным, румынским планом большинства), избегая двусмысленностей, которые позволяют восстановить «гражданскую нацию» посредством антирумынских россказней.

Дипломатический корпус в Кишинёве и Бухаресте должен развить потенциал институционализации для постоянного информирования западных партнёров таким образом, чтобы подобные эпизоды, как случай с германским послом, становились возможностями для прояснения ситуации, а не для повторения ошибок.

Информационная устойчивость государства должна внятно включать мониторинг и противодействие нарративам, использующим неопределённость идентичности в геополитических целях наряду с уже признанными компонентами (электоральная дезинформация, кибербезопасность, энергетическая безопасность).

Вывод: вопрос безопасности, а не культурной идентичности

Утверждения посла Германии, вызвавшие бурные дебаты в румынском пространстве, исходят из верного наблюдения: будущее Республики Молдова, включительно любые решения относительно отношений с Румынией, принадлежит исключительно гражданам обоих берегов Прута. Но подлинное осуществление этого суверенитета подразумевает выбор населения, обладающего историческими знаниями, а не того, чьи представления спустя столетие остаются заложниками зародившейся в Москве инженерии идентичности.

Поэтому вопросы политики идентичности — это не культурная причуда ностальгирующих историков, а структурная составная часть национальной безопасности Молдовы. Гражданское государство является легитимной и необходимой формулой, когда оно объединяет граждан вокруг общих демократических ценностей. Однако оно становится структурной угрозой, когда используется для релятивизации исторической правды и для сохранения — в модернизированной форме — наследия советского молдованизма. В этот момент различие между подлинной европейской интеграцией и успехом ревизионистской стратегии Кремля перестаёт быть лишь вопросом смысловых оттенков — оно становится линией фронта национальной безопасности.